Я из дому вышел. Вышел один. И все забыл. Словно ничего не было. Все приснилось или не сбылось. Забыл, как меня зовут, забыл сколько мне лет, забыл чего тут делаю. Паспорт тоже забыл. Соответственно, ни детей, ни жены, ни любовниц. Все с чистого листа. И родственников у меня нет. Один я в большом городе. Счастливый и свободный.  Таких как я здесь много? Мужчина – не говорите. Женщина – молчи. Мальчик уйди с глаз долой, девочки жуй свое мороженное. Я один – и мне хорошо. Свободный как в поле ветерок. Счастливый как кирпич на окружной. С чего же начать?

Когда нечего сказать, молчат. Молчат и все. У моего молчания была причина – лень. Я молчал так долго, что успел обрасти животом, волосами, забросить «ЖЖ», похудеть и побриться. Короче, с этого дня я снова в форме. Стройный, подтянутый и занудный. С фигой в кармане. А это так – про запас, чтобы было. И с желанием кровушки попить. Кстати, недюжинный аппетит проснулся буквально этим утром. Пришлось прикончить трехлитровую банку томатного сока и ее владелицу – тетю Глашу. Милая и вкусная соседка была. Да все тщетно. Желание мое усилилось. Втрое. Полдня я проходил с мыслью: в чем провинился перед звездами, что они так гнусно пошутили надо мной, вместо творческих амбиций наделив сосущими качества. Мысль закончилась на маленьких дырочках продавщицы Таты. Девушка не сопротивлялась. Девушка легла и тихо простонала. А потом обратилась в тень. Остальные полдня я ловил ее в городской суете. Среди других теней. Но уже не мною созданных. Лучше бы я и дальше молчал, и этого не знал. 

Я люблю собирать истории. Это, если хотите, моя слабость. За чашкой кофе режиссер Иван Дыховичный рассказал мне о том, как в начале 90-х на паях с Татьяной Друбич открыл в Москве ночной клуб с пластиковыми столами и стаканами, за два дня превратив его в место паломничества столичной богемы. А потом через два месяца закрыл заведение.

Ночная жизнь в начале 90-х в Москве старалась подражать западным образцам, правда, выглядело это неубедительно, действительно дешево и сердито. Надо сказать, что еще тогда у наших «новых русских» стал формироваться вкус к фанере и пластмассе, короче, ко всему искусственному. Половиной мест владели югославы, некоторых я знаю лично. Однако такого клуба, куда бы ходили интеллигенты и люди не то чтобы одной с нами крови, но, по меньшей мере, нам не враждебные, к сожалению, не было.
Идея создать подобное место родилась у Тани Друбич, она вдруг захотела открыть свое дело, но не бизнес. Я нашел заброшенное здание на Садовом кольце. Это был типичный советский «Дворец культуры» с ужасным полом и потолком, никакого освещения, лишь чудом уцелевшая сцена. Недолго думая, я выкрасил пол и потолок в черный цвет, а стены в белый. Дальше задрапировал сцену и поставил на нее коробки, в которых в театре хранятся декорации, в итоге получился бар. А в центре зала разместил круглый стол диаметром девять метров, чтобы на нем все танцевали, – такой у меня замысел был.
Стол окружали пластиковые стулья. Мы, если честно, не сильно заморачивались с декором и не претендовали на какое-то дорогое место. Все очень просто, дешево и с душой… Так, крепкие напитки, других не держали, разливали в пластиковые стаканчики. Я принес свою аппаратуру, диски, кассеты и пластинки, которые на то время были в моей коллекции – Чак Берри, Луи Прима, Рей Чарльз… Плюс какие-то советские исполнители.
Клуб открылся без всякого официоза. Назывался «Актовый зал» – весьма скромно. Буквально через два дня во дворе дворца культуры собралась большая толпа: дипломаты, писатели, художники, музыканты, журналисты – всем хотелось попасть в клуб. У нас был, конечно, фэйс-контроль, но скорее на интуитивном уровне, потому что все друг друга знали и уважали. К нам ходили шикарные девушки, но ни одной проститутки – никогда.
При этом, повторюсь, время было самое разбойное: убить человека стоило блок сигарет, а любая инициатива без крыши – абсолютно наказуема. Мы наняли охранника, хотя «охранник» (слишком громко сказано) – бывший милиционер, инвалид – стоял у входа в клуб для вида. Когда я вернулся из двухдневной командировки в Германию, Таня сообщила, что в мое отсутствие приходили бандиты, но она смогла с ними договориться.
– А как ты договорилась? – поинтересовался я.
– Ну они просто будут сюда ходить, никому не будут мешать, если вдруг что-то серьезное, то они возьмут нас под свое крыло, – уверенно посмотрела на меня Друбич.
Я же не настолько был уверен в этих парнях, тем более меня с самого начала одолевали предчувствия, словно скоро что-то нехорошее должно с нами произойти.
На следующий день явились те самые бандиты. Среди них был брат убийцы Талькова. Здоровый, амбициозный, вел себя как король, а на самом деле пешка. Таня поставила им бутылку водки. Они сказали, что ничего плохого не сделают, просто желают пообщаться.
– Хотим вам помочь с деньгами, чтобы дела еще лучше пошли, – сказал один.
– Нет, спасибо, нас все устраивает, – сухо ответил я.
– Зря отказываешься.
После этого разговора они стали названивать Друбич, брат убийцы Талькова вообще решил за ней приударить. Я предупредил Таню, что с ним лучше не связываться.
– Да кто меня обидит, я же ангел, – улыбнулась она.
Через три дня они снова пришли в клуб. На этот раз Таня была в отъезде. Они уселись за стол, который находился на сцене, непонятно почему, но в их компании вдруг оказался уже хорошо подвыпивший музыкант Сергей Мазаев. Я, конечно, подошел к ним.
– Слушай, поставь нам бутылку водки и вермута, – обратились ко мне.
– Значит так, водка и вермут за счет заведения, а дальше сами платите, – сказал я.
Спустя пять минут я услышал голос Мазаева: «Я – артист, должен петь на сцене, а ваше место – это тюрма, блядь». Потом последовали удары и крики. Они стали бить его ногами. Вся толпа – человек четыреста – наложила в штаны и сжалась в угол. Охранник куда-то сбежал. Я тогда схватил одного из бандитов за ноги, оттянул и врезал по морде.
– Не лезь, мы и тебя убьем, – сжал мою руку брат убийцы Талькова.
– Отпусти Мазаева и иди отсюда вон! – уверенно сказал я.
– Если, блядь, вызовешь ментов, мы сожжем это здание.
– Никаких ментов, только уезжайте.
Они подняли  Мазаева, находившегося в бесчувственном состоянии, и его лицом вымазали белую стену, оставив кровавый след. Затем подозвали меня к своей машине и показали лежащие в багажнике два автомата: «Если вызовешь ментов, убьем всех сразу».
Когда они скрылись из поля зрения, мы первым делом отвезли Сережу Мазаева в институт Склифосовского, где ему зашили лицо. Дальше я позвал своих знакомых, не то что бандитов, но ребят в авторитете, с целью обсудить с ними случившийся инцидент.
– Шо ты хочешь, чтобы они извинились или дали денег? – спросили знакомые. 
– Нет, чтобы они здесь больше не появлялись, – ответил я.
– Хорошо! Это тебе ничего не будет стоить.
– Почему?
– А мы тебя уважаем.
– За что?
– Ты – мужик.
Вечером раздался телефонный звонок. Звонил брат убийцы Талькова.
– Короче, я извиняюсь, – говорит он.
– Принято.
– Мы правда хотим вам дать денег.
– Нет, спасибо.
– Ну хотя бы за то, что мы учудили.
– Нет, спасибо.
– Ну че ты такой гордый?
– Ты извинился? Не начинай сначала! Я хочу, чтобы вы не приходили в наш с Друбич клуб. Вы просто не умеете себя нормально вести. У вас кровь играет. Это ужасно.
– А че остальные четыреста сжались в угол?
– Я их не сужу, они испугались. А я полез, потому что Мазаев – мой друг.
– Мы тебя уважаем. Ты – мужик.
Они действительно больше не появлялись. Когда Таня приехала и увидела следы на стене, чуть не упала в обморок. Она, конечно, не ожидала такого поворота судьбы.
– Таня, денег это никаких не приносит, только удовольствие от того, что к нам приходят хорошие люди, известные персонажи и просто друзья. Пойми, ушли эти парни, завтра явятся другие, еще круче… – начал я намекать, что пора закрывать клуб.
– Перестань, они ведь дали слово, – возразила Таня.
Она была очень наивной. После этого разговора мне перезвонили знакомые, те самые, которое помогли утрясти конфликт с шайкой брата убийцы Талькова, и сделали конкретное предложение. Я снова отказался идти под чье-то крыло. Они не обиделись.
– Ваня, у вас все время будут проблемы, вы невероятно модные. Все думают, что здесь большие деньги, а денег-то нет: пластиковые стулья и пластиковые стаканчики…
– Если еще раз подобные люди придут, я точно закрою заведение.
Пролетела неделя, и к нам зашли свердловские. Я их хорошо знал. Это были самые-самые страшные бандиты. Они в итоге за пять лет все друг друга перестреляли.
– Слушай, давай развивать это место вместе. Мы тебе столько дадим, что ты в шоколаде будешь ходить, – уговаривали они, сидя за столом в плащах и с автоматами.
– Дело не в деньгах, а в удовольствии. Если вы сюда придете, все уйдут. Да и вам ведь здесь не очень нравится: пластиковые стулья и стаканчики, вы же другого хотите.
– Слушай, мы не будем сюда ходить, только все сделаем…
– Я подумаю.
На следующий день я закрыл клуб. Он просуществовал два месяца.
Дальше Таня начала искать, кому этот клуб продать. Неожиданно на ее пути с предложением приобрести «Актовый зал» появился Антон, сын Олега Табакова. Но у него с клубом что-то не сложилось, и он перепродал заведение югославам. Некоторое время люди продолжали туда ходить, а потом перестали – атмосфера, говорят, там стала другой. 
После «Актового зала» я больше не хотел иметь дело с клубным бизнесом. Как-то у меня возникло желание открыть ресторан с настоящей домашней кухней, куда бы наведывались друзья. Я нашел женщину, которая отлично готовит вареники, а другая – котлеты… Короче, идея накрылась медным тазиком. Чтобы заниматься рестораном, надо там постоянно быть, за всем следить, а у меня на это совсем нет времени – я снимаю кино.  

Журналист Евгений Киселев в представлении особо не нуждается. Если кто подзабыл, напомню: он сделал НТВ культовым телеканалом, после чего возглавил редакцию газеты «Московские новости», затем проявил себя как радиоведущий на «Эхо Москвы» и тонкий колумнист в мужском глянце GQ, сейчас на канале RTVi ведет передачу «Власть». А с недавних пор начал готовить новый проект на украинском ТВ. Я расспросил Евгения о его новой работе в Киеве, как сегодня обстоят дела со свободой информации и чего не хватает украинскому телевиденью.  Материал опубликовал в "Афише" Днепроптровска.
- Что вы делаете в Киеве?
- Меня пригласили на должность главного редактора нового украинского телеканала TVі. Центральное место в вещании канала будут занимать качественные российские сериалы, они в Украине пользуются большой популярностью. Позже появятся развлекательные программы. Но моя задача на первом этапе весьма скромная – наладить работу службы новостей: каждодневные вечерние выпуски, субботняя программа журналистских расследований и аналитическая передача по воскресеньям… 
- Вы согласились перебраться в Киев потому, что свобода слова в Москве находится в непростой ситуации, или по причине кадровых изменений на канале RTVi?
- На самом деле никаких кадровых перестановок на канале RTVi не происходило, моя программа «Власть» как выходила, так и будет выходить. Просто предложение поработать в Киеве меня заинтересовало. Что касается ограничения на свободу информации в России… Вопреки всем ожиданиям, связанным с выборами нового президента, эти ограничения не ослабевают, а усиливаются. Достаточно было посмотреть на то, как российские СМИ, прежде всего государственные телеканалы, освещали конфликт между Россией и Грузией.
- Как обстоят дела со свободой информации в Украине?
- Конечно, лучше, чем в России. Хотя особенностью украинского телевиденья является то, что довольно легко прочитывается политическая ангажированность некоторых каналов, то есть видно, что редакторы одного канала скорее симпатизируют Ющенко, другие делают акценты на Тимошенко, а третьи восхваляют Януковича. Как следствие, информация подается с трех разных сторон, что позволяет зрителю объективно оценивать ситуацию.
- Чего сегодня не хватает украинскому телепространству?
- Я скажу. Не хватает спокойного неангажированного взгляда на события, происходящие в стране и мире. И не хватает здоровой самоиронии. Мне кажется, украинское телевиденье в его общественно-политической части слишком уж серьезное. На политиков и сам политикум следует научиться смотреть как на рыбок в аквариуме.  
- Куда сейчас идет мировое телевиденье? К чему оно питает слабость?
- Как сказал бы на моем месте Чапаев: языков не знаю, Петька. К сожалению, я не могу объективно судить о мировом телевиденье. Я скажу только за американское, британское и русское… Так вот, главная проблема телевиденья в этих языковых сегментах состоит в том, что стремительно стареет его аудитория. Основные вопросы, которые стоят сегодня перед телеканалами: как остаться интересными для молодого зрителя? как создавать в интернете специальные телепроекты? как правильно технически вещать в интернет-пространстве? Неспроста YouTube и его национальные версии стали такими востребованными. Скоро появятся более мощные видео-порталы, которые, безусловно, затмят предшественников.  
- Что вы думаете о жестокости и насилии на телевиденье?
- Дело в том, что события, которые происходят в мире, необходимо показывать правдиво и в полном объеме, но доходить до крайностей вроде трупов крупным планом - нельзя. Хотя если в новостях говориться, что в Цхинвали, например, была бойня, и погибло две тысячи мирных жителей, а на экране вместо подтверждения этим словам красуется нейтральная картинка – тотчас возникает масса вопросов. Что касается насилия в развлекательных программах, то его обилие меня совсем не радует, в этом смысле телевиденье часто идет на поводу у низкопробных вкусов массового зрителя. Владимир Познер по этому поводу сказал: «Если начать показывать на ТВ голую задницу, то у нее скоро будет высокий рейтинг».
- Что тогда в данном контексте значимее: журналистская этика или рейтинг канала?
- Я не хочу выступать в роли воинствующего культуртрегера или телевизионного пуриста, который только за то, чтобы телевиденье сеяло разумное, доброе и вечное... Мой ответ такой: по идеи, госканалы должны заниматься информацией и просвещением граждан, как это делается в большинстве стран, где телевиденье пользуются поддержкой государства. Но у нас все пущено на самотек: госканалам дозволено зарабатывать за счет рекламы. Как следствие, им тоже нужны рейтинги. Например, на одном российском госканале специальные выпуски новостей, посвященные конфликту между Россией и Грузией, перемежались с самой низкопробной развлекательной программой - «Аншлаг»…
- Из ваших слов напрашивается вывод: сегодня телевиденье – это в первую очередь бизнес, а потом все остальное. Скажите, сколько денег вращается на российском ТВ?
- Много, точную цифру даже затрудняюсь назвать... Скажу, что украинское телевиденье по темпам роста рекламного рынка имеет все шансы догнать российское. По моим подсчетам, сейчас цифра составляет около 600 млн. долларов – а как раз такие деньги на российском ТВ крутились не так уж давно.     
- Евгений Алексеевич, вам проще воспитать новые кадры или переучить старые?
- Все зависит от того, кто учит, а кто переучивается. Я знаю примеры, как поразительным образом переучивались телевизионщики, сформировавшиеся еще в советские времена, и замечательно работали в девяностые и даже нулевые. К этим людям принадлежит Татьяна Меткова - насколько я понимаю, самый известный человек на украинской телеплощадке…
- Как вы пришли на ТВ?
- На телевидение я пришел 12 января 1987 года, причем совершенно случайно. Моя жена встретила на улице нашего общего приятеля, Александра Евдокимова, с которым мы вместе работали на Иновещании, а потом потеряли друг друга из вида, когда он перешел на телевидение. Оказалось, что за несколько лет он сделал там быструю карьеру, стал одним из руководителей Главной редакции информации Центрального телевидения, которая выпускала программу «Время». Он сказал, что информационное вещание на телевидении существенно расширяется, нужны люди, почему бы Жене не перейти работать в Останкино?.. Я был совершенно не готов к такому повороту, мне даже в голову не приходила мысль о работе на телевидении, в программе «Время», она казалась тогда какой-то недосягаемой вершиной. Но согласился практически не раздумывая, внутренний голос сказал мне: «Это судьба – такой шанс выпадает раз в жизни…» Кто мог предположить тогда, что всего через несколько месяцев я начну работать ведущим в утреннем эфире, а через пять лет выйду в воскресный прайм-тайм с программой «Итоги», которая на много лет станет самой популярной, самой влиятельной еженедельной информационно-аналитической программой в стране...
- Чего больше в вашем успехе: стечения обстоятельств, удачи или работы над собой? 
- В моем успехе были и удача, и стечение обстоятельств, и работа над собой. Но работа – прежде всего. Чтобы добиться чего-то в жизни, надо пахать. Оставаться на работе до позднего вечера, если надо, работать и по ночам, и в выходные дни. Я одиннадцать с лишним лет с января 1992 по конец июня 2003, пока существовала программа «Итоги» жил, не зная, что такое уикенд: по воскресеньям эфир, по субботам подготовка к эфиру. Когда я только начинал, некоторые мои друзья-коллеги говорили: «Чего ты сидишь на работе, поехали с нами, посидим, выпьем, потрепемся». Прошло время, и некоторые из них стали с обидой спрашивать: «Мы же вместе начинали, почему же ты многого добился, а я сижу у разбитого корыта?» У меня, откровенно говоря, как-то язык не поворачивался ответить им в лицо: а кто в свое время так торопился поскорее уйти с работы, чтобы поскорее усесться с друзьями за бутылочку, за преференас, пойти в баню? 
- Евгений, скажите честно: за столько лет работы на телевиденье у вас не возникло к нему отвращения?
- Нет. Телевидение все-таки увлекательная профессия.
- А свою программу на TVі будете делать?
- Пока нет, а там посмотрим.

Я тоже говорю: кризис. Кризис – это когда дома нет горячей воды. Когда батареи холодные. Когда возле мусорной трубы на лестничной площадке мусор: окурки, бутылки, презервативы, чья-то шапка и чей-то патефон. Когда лифт везет куда угодно, только не на твой этаж. Когда соседи, потерявшие слух в результате частых посещений ночных клубов, часа в три ночи на всю громкость врубают какую-то дрянь, именуемую музыкой. Когда на твои просьбы прекратить безобразие, они виновато отвечают «хорошо», а не сразу идут выбрасываться в окно – от таких людей пользы никакой. Когда отключают российские каналы, взамен ничего путного не предлагая. Когда на вопрос, кто такой мистер Х, переспрашивают, а кто такой мистер Х. Когда в кульке вместо семи пряников всего шесть. Когда продавец мечтает тебя обсчитать, а ты его обокрасть, потому что жизнь такая: первый схватил и побежал. Когда кульки в супермаркетах продают. А еще кризис – это когда нечего сказать в свое оправдание, если изначально знаешь, что не виноват, что видел своими глазами, слышал своими ушами, щупал своими руками. Но сказать все равно не можешь. Не можешь, и все тут. Кризис превращает одних в чудовищ, а других даже не трогает. Когда говорят, что в стране кризис, а кризис по сути надуман, чтобы отвлечь внимание от главного, напустить туман в глаза – это тоже кризис.
Я говорю: кризис. И смеюсь. Смеюсь, потому что иначе нельзя. Это все кризис. Все говорят, что кризис.     

Я понимал, что после выборов мэра Киева все останется, как есть. С одной стороны – Ирэна Кильчицкая, с другой – Казбек Бектурсунов, впереди Олесь Довгий, а в центре – Леонид Черновецкий. Но, знаете, была надежда,  в воздухе что-то такое витало, что история может пойти по другой дороге, и не будет наступать на одни и те же грабли. Это «что-то» еще витало в воскресенье до 22.00. Около 21.00 местный канал объявил результаты Экзит-пола. А потом... Потом тишина, даже птицы за окном перестали напевать сонаты, словно испугавшись чего-то, явно неожиданного, пугающего и в тоже время всеми прогнозированного. Когда на следующий день я шел на работу, встретил знакомого. «Ну шо, наши ведь победили!» – вскрикнул он. Кто это «наши»? И почему победили? По данным Киевской городской территориальной избирательной комиссии, общая явка по Киеву на досрочных выборах составила 53,39%. За столичного Робин Гуда – Леонида Черновецкого – проголосовали 36,86% избирателей. Кто эти 36,86% из 53,39%? Кому нужен «КОСМОС» во главе Киева? Почему проиграли БЮТ и  боксер Кличко-старший? Что есть такое у Черновецкого, что за него отдают голоса 36,86% из 53,39% киевлян? Киявлянин – ленивый гедонист. Короче, нет слов, дальше только цифры: на предвыборную агитацию участники выборов в Киеве потратили около 1 миллиарда гривен, пишет издание "Дело". А ведьм можно было бы потратить этот миллиард с настоящей пользой для киевлян и самого города, нуждающегося в срочном апгрейде.

Это Ленин, Микки-Маус и Путин.

На веб-сайте "Коммерсанта" сегодня прочел: "12 мая премьер-министр России Владимир Путин представил президенту Дмитрию Медведеву предложения по структуре и составу правительства". Интересно, Путин в том же кабинете сидит или комната уже поменьше? Интересно и другое: кто кому докладывает – Медведев Путину или Путин Медведеву? И как этот процесс происходит? А если надо поругать премьер-министра, что Медведев будет отчитывать Путина за оплошности? А если президент Медведев оплошал, что тогда?

Борис Барский охотно говорит на любые темы, демонстрируя широту своих взглядов, иногда на минуту задумывается, но в общем чрезвычайно доброжелателен, открыт и… взволнован. Жанр интервью Барского немного смущает. Он даже первым завел разговор. Диалог опубликовал в одном из весенних номеров XXL образца 2006 года

— Давайте назовем статью «Жить по-барски». Это красиво. Правда? — говорит Барский.

— Так и сделаем. Но только объясните, как жить по-барски?

— Наверное, ни в чем себе не отказывать.

— Можно поподробнее?

— Нельзя! Как всякая женщина, актер должен быть окружен тайнами. И тогда появляется ореол недосягаемости. Хотя встречаются актеры, которые упрощают себя, поднимая на всеобщее обозрение нижнее белье. Такое поведение коллег меня раздражает. К примеру, в одном интервью знакомый музыкант сказал, что он родился в богом забытой сибирской деревне и лишь трудом, колоссальным терпением добился всего. Не люблю, когда люди хвастаются. Какого хрена он вылез из своей деревни? Сидел бы в избе и жрал бы пироги.

— Однако только при большом желании можно всего достичь.

— Совершенно верно. Помню, как в детстве смотрел один индийский фильм. Там колдун или, кажется, белый маг говорил: «Если человек что-то сильно захочет, то он всегда этого достигнет». Потом обхватил себя руками, напыжился, оторвался от земли и полетел. Если бы вы знали, как я тогда хотел летать. Елки-палки! Обхватывал себя руками, пыжился, но не взлетал. Позже я понял метафору, сказанную индийским чародеем. 

— Став известным и вполне обеспеченным, вы летаете?

— Летаю, но низко в проводах запутаться боюсь.

— Вижу, до середины Днепра долетели. Расскажите, что вы делаете в Киеве?

— Вчера вечером в одном из столичных ночных клубов читал свою поэзию. Кажется, людям понравилось. Подходили и благодарили. Говорили, что такого еще не было. Верю.

— К сожалению, литературные вечера канули в Лету…

— А вместе с ними поэты, художники и дешевый портвейн. У нас действительно была великая эпоха. Граждане некогда большой и дружной страны знали Маяковского, читали Вознесеного. Женя Евтушенко собирал целые стадионы. Думается мне, что возрождение литературных вечеров рано или поздно произойдет. Ведь жизнь развивается по спирали.

Правда, от стадиона я бы отказался. Дело в том, что поэзия — это личное, общение с глазу на глаз. Еще 500 глаз я мог бы увидеть, а в 80 000 — уже не поэзия, а настоящий футбол.

— Небось, тяжела и неказиста жизнь народного артиста?

— Скажите, как можно устать от любимого дела, которое ко всему прочему еще и кормит?

— Не знаю. Наверное, надо быть лицемером, чтобы жаловаться.

— Скорее, лицедеем. Он сперва твердит, что слава надоела, а потом: «Почему никто не звонит и никуда не зовут?» Это то же самое, когда зимой хочется лета, а летом — зимы.

— А почему вы зиму не любите?

— Когда природа оживает, травка зеленеет, птички поют — это всегда ласкает глаз. Когда все меркнет, оголяются деревья и земля, а женщины наоборот укутываются, прячут свою красоту, за шубой ничего не разглядишь, — щемит душу. Депрессия овладевает сердцем.

— Позвольте, но жаркое лето вы тоже не жалуете.

— Кому нравится жара? Долгое время я жил под крышей, которая сильно нагревалась. Если на улице было 35 С, то в квартире все 50 С. Кондиционер стал оплотом мира моего.

— А как же профессия клоуна?

— Ну, профессия клоуна — это главный оплот.

— Как вы думаете, легко ли быть клоуном?

— Очень сложно. Сложно смеяться над собой. Это надо перебороть. И тогда все будет в ажуре. Вы, наверное, заметили, что клоунов-женщин нет, есть только клоуны-мужчины. Женщины всегда озабочены красотой, они не думают о самоиронии. Чтобы быть клоуном, необходимо избавиться от ненужной шелухи и дать зрителю повод для смеха. В итоге он смеется не столько над тобой, сколько над собой. Это напоминает мне игру в бадминтон.

Тоже из архива. Александр Филиппенко – театр имени себя. Мы встретились перед его моноспектаклем «Демарш энтузиастов», который был организован клубом деловых женщин «Модус Вивенди». Актер прибывал в хорошем настроении. Напечатано в журнле MAN. Один из летних номеров 2007 года.

— Позвольте начать с банальностей: какие творческие планы на вечер? — спрашиваю я.   

— Ой, вы знаете, мои планы амбициозные… Это вахтанговские импровизации, правда,  в заданной  композиции. Думаю, такое больше не повториться. Нельзя вновь переиграть то, что было правильно и интуитивно сыграно на сцене без сценария и какой-то репетиции…

— Насколько мне известно, это еще и благотворительный концерт. Кто был инициатором вашего приезда в Киев? И можно ли сегодня верить в искрение побуждения людей?

— Однажды мы с Женей Гришковцом мило посидели, беседовали о том и о сем… И как-то разговор зашел о благотворительности. Он говорит, что в Киеве есть замечательные женщины, организовавшие клуб «Модус Вивенди», который действительно занимается благотворительностью. Я стал им звонить. Параллельно они меня искали. Мы встретились в Москве и как-то быстро все порешили… И вот я здесь… А верить людям все-таки надо. И актерам тоже… Хорошее дело, особенное связанное со словом и энергетикой, которые выходят в зал и где-то там, в глубине, соединяются, — на небесах  зачитывается. Это еще со студенческого театра помню… Мы ездили по школам, больницам, воинским частям и даже к зекам нас отправляли просвещать их и облучать позитивом… Очень благое дело. Актеры всю жизнь занимаются благотворительностью, отдавая лучшее, что есть в них — свою молодость, любовь, семьи и даже деньги (некоторые занимаются продюсированием).

— Ваш последний моноспектакль, который вы привозили в Киев, назывался «От Зощенко до Акунина». Скажите, чем он отличается от нынешнего марша «Демарша энтузиастов»?

— Авторами. Не все писатели, которые вплетены в полотно «От Зощенко до Акунина», попали в «Демарш энтузиастов». Для меня это головная боль — проблема выбора авторов. Хочется всех поставить, они заслуживают внимания. Но всего лишь два часа. А еще есть и солженицынский «Один день Ивана Денисовича».  Даже сам не понимаю, как эти мастера слова оказались в забвении… Мои моноспектакли оживляют в памяти забытые страницы литературы, по крайней мере в это хочется верить, — и музыки. В «Демарше энтузиастов» много джаза. Вообще я считаю, моноспектакли открывают диапазон актера больше, чем какая-либо коллективная постановка: ты один в поле, на сцене, один на один со зрителем.

— А как вы сами определяете театр одного актера-экцентрика Александра Филиппенко?

— Он непростой. Однозначно на любителя. В принципе это все вахтанговская школа с яркой необычной театральной формой… Некоторые считают, что это медитативный театр чтения классиков. Возможно. А как иначе? Однажды после спектакля ко мне подошла интеллигентная женщина, молодая, красивая, модно одетая, и говорит: «Спасибо вам…». «За что, милочка?» — вытаращил на нее глаза. «Как?! Вы же так читали… Это на самом деле неописуемо. Отвыкло ухо от такого правильного чтения и хорошей литературы…»

— А кого из современных писателей вы читаете? И кто вам близок по настроению?

— Акунин. Он — замечательный человек и великолепный стилист. На сцене читаю его рассказ о проблеме 2000. Кажется, такая проблема была, или выдумали, не знаю. В общем, не важно… Читаю Акунина. До такой степени смешная вещь, что сам на сцене заливаюсь смехом. «А сегодня разведем на бабло нашего короля!» — кричит модный Иван. «За что, он же не женат?» — смотрят на Ивана как на дурака старомодные придворные при царе…  Кстати, не так давно мы с Юрским обсуждали позавчерашние и сегодняшние взгляды на жизнь и искусство. Он предполагает, что Пушкин и Гоголь постепенно будут сдвигаться в сторону Кармазина и Ломоносова. Вы же перед сном не захотите видеть «Мертвых душ»?

— Конечно, нет. А вот его тонкие петербургские повести — с большим наслаждением…

— И тем не менее судьба классики зависит от театра и кино. Вы только вспомните, какой ажиотаж был на книги Солженицына и Пастернака после премьеры телепостановок «В кругу первом» Панфилова и «Доктор Живаго» Прошкина-старшего. Как в семидесятые…

— Подождите, о каком временном промежутке повествует ваш «Демарш энтузиастов»?

— О семидесятых… Это время моей молодости… Правда, зритель не всегда одинаково реагирует на произведения той эпохе. Иногда приходится что-то менять. Мой сын Паша — звукорежиссер, он постоянно со мной. Если я чувствую, кто-то из писателей тяжело воспринимается, говорю: «Паша, давай с тридцать второй…» Зритель хихикает. А Паша быстро меняет музыкальный фон и… Я читаю Довлатова. Однажды давал концерт в Питере в пять вечера. Скажите, кто придет в это странное для подобных экспериментов время? Естественно, пенсионеры. Весь зал посидевший, почти все в орденах и с палочкой. А я выскакиваю, эдакий козел на саксе, и начинаю лепетать про свою бурную молодость, девок на сеновале… Смотрю, зал бледнеет…  Ага, значит Зощенко… В конце овации…

— И все же зритель идет не на Зощенко или Довлатова, а на филиппенковские интонации.

— Конечно, понимаю… Это все театр одного актера, пришедший с советских времен. А зритель… «Зритель поймет, недооценивайте его!» — любил повторять Юрий Любимов, показывая пальцем в абсолютно пустой зал на прогонке странно философской постановки

— За кулисами мне часто приходится слышать, что современное искусство должно не возвышать и просвещать, а заполнять пустоты в ткани времени, мол, публик изменилась…

— Зритель действительно изменился… Он приходит в театр отвлекаться… Мы же этим и пользуемся: показываем концептуальные постановки, после которых меняется восприятие действительности. Они выходят из театра более оптимистичными, светлыми и добрыми.

— А как вы относитесь к сценическим экспериментам Кирилла Серебреникова — ко всем его «голым пионеркам», идеям о тоталитарном «терроризме» и бредовым «пластилинам»?

— Положительно. Мне эта конструкция знакома. Мы такое играли в далеком 1963. Тогда это называлось иначе — модельной драматургией, а сегодня, пожалуйста, — новая драма.

— Этот термин «новая драма» в обиход ввел театральный провокатор Эдуард Бояков. На ваш субъективные взгляд, в чем принципиальное отличие «новой драмы» от… «старой»?

— Ой, не знаю, как это выразить словами… Отличие ощущается физически. В зале театра «Практика» сидит молодежь. И нам, актерам старого поколения, надо найти с ней общий язык. Конечно, сложно. А кто говорил, что будет легко? Спасает тот факт, что в основе лежит настоящая литература, а не доморощенные Минаевы и Робски, которые и двух слов не знают, как связать, — сплошная чепуха. Эдуард нам говорит: «Идите вы… от авторы». Он работает с молодыми и прогрессивными драматургами. Например, братья Пресняковы и Дурненковы, Иван Вырыпаев и тот же Кирилла Серебреников. Для «Практики» пишут пьесы Лев Рубинштейн и Владимир Сорокин, Виктор Пелевин и даже Женя Гришковец.

— В издательстве  Zebra E вышли актерские книги ваших коллег и друзей Сергея Юрского и Михаила Козакова. От вас ждать каких-то признаний?

— Нет. Возможно, пока нет… Видите ли, моя жизнь не такая насыщенная как жизнь того Юрского или Казакова… И не надо заводить архивов, о тебе больше скажет творчество… Вот сегодня выступаю в Театре имени Моссовета, пьеса Юрского «Предбанник». А еще недавно позвонили и сообщили, что будет сниматься продолжение «Бедной Насти»… Как видите, скучать мне некогда… Забыл еще сказать, меня пригласили играть в «Практике». Спектакль, конечно, очень сложный, концептуальный, но с просветительской интонацией. 

(C) Олег Филатов

33-летний Павел Руминов действительно первый. Он первый человек, который осмелился назвать себя новым Стэнли Кубриком. Он первый русский режиссер, который снял жанровое кино про сегодняшние страхи и продал свою историю американцам.  Диалог был опубликован в журнале EGO. Февраль 2008 года.

 Я встретилися с Максимом Кантором в Киеве сразу после его творческого вечера, чтобы пролить свет на  дебаты об аморальности и гениальности «Учебника рисования». Оказалось, что художник отложил кисть и взял перо не с мыслью заработать капитал, а с целью выложить на белый лист все, что его на сей момент тревожит, цепляет:

— История появления «Учебника» может служить сюжетом для приключенческой книги объемом в шестисот страниц. Он действительно долго писалась — около четырех лет. Это непозволительная роскошь для современной литературы. Потом была серьезная задержка с издательствами: одним моя книга показалась очень большой, другие сочли ее слишком провокационной, третьи вообще даже не стали ее читать. Однако тонущий корабль спасло скромное издательство «ОГИ», которое ознакомилось с «Учебником» и опубликовало его.

— Когда вам пришла идея «Учебника»? Какие причины способствовали его появлению?

— Идея этой книга, ее общее настроение, пункты и подпункты зародились в моей голове лет, наверное, двенадцать назад. Я сидел в холе гостинице, чужой город, и на промокашке набросал некий сюжет. Конечно, тогда еще не представлял, что из этого выйдет полторы тысячи страниц — думал, что будет двести. Но когда приступал к созданию «Учебника», оказалось, что мало сказать про искусство, надо добавить экономики. Добавив экономики, понял, что необходимо написать про социальную жизнь. И постепенно маленький сюжет обрастал фактами, мыслями, дополнительными сюжетными линиями, новыми героями. В какой-то момент это все начало напоминать мне фрагменты прозы энциклопедистов… На моем столе накопилась приличная стопка таких исписанных промокашек — оставалось их только собрать. Мне было 44. И я точно знал, если не сейчас, то никогда этого не сделаю.

— Насколько мне известно, «Учебник» не первый ваш литературный опыт. Кажется, семь лет назад выходил экспериментальный «Пустырь». Вопрос: в чем отличие этих двух книг?

— Они написаны мною, а значит ничем не отличаются. «Пустырь» для себя определил как пролог к «Учебнику». Образ пустыря — метафора России, пространство меж Европой и Азией. Это место неприбранное и отчасти неблагоприятное для обитания, тем не менее имеет свою историю, достоинство, способ существования, правила поведения и, наконец, собственное лицо. Мне хотелось показать и доказать, что здесь можно жить и, несмотря на все недостатки пустыря, творить. Проза «Пустыря» дополнена офортами, на которых изображены люди с забавными лицами. Отец как-то признался, что с годами человеческое лицо делается картой жизни и души. Подобно тому, как линиями и пятнами обозначены реки и моря, то морщины и складки лица повествуют нам о мыслях, страстях и страхах…

— Вы еще называете «Учебник» хроникой пикирующего времени: откуда такая аналогия?

— Один из персонажей книги действительно пишет хроники времени. Здесь следовало бы акцентировать, что это делает не автор, а тот человек. Автор — не всегда действующее лицо произведения. Он — созерцатель. Он может быть вообще не согласен с поступками персонажей… Вероятно, единственное, что нас как-то объединяет — время, в котором мы живем… Это хроники последних двадцати лет — все его изломы и изгибы, исторические кульбиты. Интересно, чем дольше длилось это время, тем очевиднее следующее: никто ведь серьезно не стремиться проанализировать ближайшее прошлое. Да, какие-то статьи были, но это лишь осколки. Когда же приступал к созданию «Учебника», поставил перед собой несколько задач, одна из которых — самая важная — собрать обломки в пейзаж.

— Очевидно, что это безумная затея — объять необъятное, нарисовать портрет эпохи?

— Нет, последние двадцать лет были бы абсолютно иными, более странными, чужими, если бы на полотне XX века не было столько иллюзий, мифов и идеологических ловушек. Это время можно считать и последним поворотом ключа… Оттого в книге есть объемные описания начала и середины XX века, зарождение авангарда и даже испанская война.  

— А что вы думаете о сегодняшнем дне? Как его можно объяснить?

— Сегодняшний день мне трудно выделить как один день. Он вписан в общей контекст, вне которого существовать нельзя. Этот день находится в завершении эпохи перемен, когда многое стогнировалось, исчезли иллюзии и настроение эйфории… Определилась очень ясная новая действительность, с которой надо считаться… Этот день более спокоен, чем день 1987 года. Он — серьезный срок или итог, чтобы не питаться общими фразами.

— Но сделаны ли какие-то выводы в искусстве за истекшие двадцать лет?

— Знаете, искусство — это процесс куда более протяженный, чем политика, экономика и социология; он не измеряется двадцатью годами. Хотя есть смельчаки-варвары, которые стремятся объять необъятное — проверить на прочность актуальный свод лозунгов или поддать сомнению некоторые основополагающие аксиомы. Но это не исчерпывает вопрос — в искусстве нельзя что-то обнажить до конца, здесь надо отключить эмоции и включить терпение, трезвость мысли. Ибо, возможно, через лет пятьдесят какое-то направление, в прошлом жестоко обруганное, всплывет на поверхность и будет задавать вектор жизни…

— Как сегодня задает возвышенный многими философами-художниками постмодернизм?

— Мне кажется, что в искусстве ничего не заканчивается: одно течение плавно переходит в иное существование — скрытое, дискретное. Ведь нет конечной точки ренессанса, да и барокко не возникло на пустом месте. Аналогично и с постмодернизмом. Нельзя сказать, что это направление зародилось двадцать лет назад. Действительно появились философы и художники, которые более внятно артикулировали эти ценности. Но постмодернизм был и раньше. Скажем, в XVI веке творил итальянский живописец Арчиль Бойнд, его аккурат можно назвать постмодернистом… Повторюсь, в искусстве нет временных ограничений.

— И тем не менее что-то вас беспокоит — это заметно даже невооруженным глазом…

— Да, сердце ноет. И причина достаточно очевидная: общество, к сожалению, не в силах понять, что постмодернизм исчерпал себя, превратившись в идеологически-социальное искусство... Впрочем, это не означает смерть течению. Скорее, переход на другой уровень восприятия: постмодернизм всегда будет привлекать людей, его поклонники еще создадут шедевры. Ведь это своеобразный вид мышления... Однако сегодня стремительно набирает обороты находившееся в тени искусство конструктивизма, которое, возможно, воскресит определения сомнению и ответственности. Это искусство оживление предыдущего опыта.

— Иными словами, ностальгия как процесс возрождения лучших фрагментов прошлого?

— Здесь вы заблуждаетесь — ностальгия не является приоритетом конструктивизма. Если мы говорим о возврате к ценностям и коллекционирование примет времени, то это норма искусства. Искусство можно квалифицировать как инструмент реанимирования памяти. Это одна из возможностей превратить нашу бренную жизнь в небренную — обессмертить

— А что побудило вас изменить кисти и взяться за чернильное перо?

— Видите ли, чернильное перо — это тоже кисть. И никакой измены я здесь не наблюдаю. Мне всегда было интересно сочетать живопись с литературой. А в последнее время это еще стало модным приемом художников. Словом, держу перо и кисть на пульсе времени.

— Когда пишите, вы представляете своего будущего адресата?

— Да, это пятнадцатилетний мальчишка. Именно в таком возрасте я начал интересоваться

серьезной литературой, открывать диссидентские имена Зиновьева и Солженицына. Это дало возможность почувствовать себя настоящим мужчиной, не боятся делать несуразные поступки. Помню, как сидел с книгой Зиновьева в коридоре школы, читал и думал, какой дерзкий автор — говорит, не заикается. Если поднимать вопрос целевой аудитории книги «Учебник рисования», то хочется верить, что она именно такая — для смелых мальчишек.

— Надо признать, что не все мальчишки оценят жестокость и объемность вашей прозы.

— Во всяком случае, она зацепит и заставит их вернуться к книге через некоторое время.

— В нобелевской лекции Солженицын бросает всем вызов: кто осмелится сказать, что дал дефиницию культуре… Максим, а вы лично для себя сформулировали это определение?    

— Вы задаете очень провокационный вопрос. Я отказываюсь отвечать… Впрочем, вот, что можно добавить — культурным человеком надо быть… И книги следует читать, хотя бы из соображений безопасности. Причем необязательно новинки, которые напоминают скорее снятие пены с культурных событий мира… Зная, кто такой, например, Платонов, Толстой и Рембрандт, вы легко защитите собственное мнение и даже атакуете оппонента. 

Статья была опубликована в одном из сентябрьских номеров днепропетровской "Афиши" в 2007 году

(С) Олег Филатов